Александр Казанцев. Льды возвращаются




Научно-фантастический
роман в трех книгах

МОСКВА
"МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ"
1981

Обеспечьте 10 процентов, и капитал
согласен на всякое применение,при
20 процентах он становится оживленным,
при 50 процентах положительно готов
сломать себе голову, при 100 процентах
он попирает все человеческие законы,
при 300 процентах нет такого преступления,
на которое он не рискнул бы, хотя бы
под страхом виселицы...

Высказывание Т. Даннига,
которое К. Маркс приводит в "Капитале"

ОТ АВТОРА

Фантазия - великая сила. Она способна перенести в иное время, на другие планеты, она же может служить своеобразным увеличительным стеклом, показывающим мир, в котором мы живем.
В научно-фантастическом романе, вновь предлагаемом читателю, научные идеи не более достоверны, чем путешествие во времени или оторвавшиеся от Земли материки у классиков фантастической литературы. Идеи эти не претендуют на предвидение, они лишь придают "фантастической оптике" свойства, позволяющие показать с необычной стороны реальный мир, ведь в нем и сегодня те же социальные силы определяют судьбы человечества.
Именно этому свойству "фантастической оптики" и можно приписать то, что в мире, отраженном автором в фантастическом зеркале действительности еще два десятилетия назад, современные события начинают напоминать вчерашнюю фантастику.
Но пусть роман ни в коем случае не будет пророческим, а лишь послужит предостережением человечеству. Пусть оно на самом деле не пройдет через все описанные испытания. Торжество Разума неизбежно на Земле. С этой верой в грядущее автор и дает своим "Льдам" вторую жизнь.
Александр КАЗАНЦЕВ

ВМЕСТО ПРОЛОГА

"Меня просят высказаться по вопросам, казалось бы, далеким от физики, но суждения о них доступны каждому.
В наш век глобальной информации всем пора понять, как легко нарушить гармонию Природы, непоправимо ухудшить условия обитания на планете, подрубить сук, на котором сами сидим.
Нельзя дальше развивать технологическую цивилизацию по-прежнему бездумно, пренебрегая загрязнением атмосферы и океанов, истощением природных богатств и угрожающим ростом тех сил, которыми овладел человек.
Однако даже и при сдерживании ядерных войн договорами, вред, наносимый техникой Природе, огромен. Так, если и впредь будет уменьшаться процент кислорода в атмосфере и увеличится в ней содержание углекислоты (из-за векового сжигания горючих материалов), это приведет не только к вымиранию некоторых видов животных. Скажется "парниковый эффект". Углекислота в атмосфере, подобно рамам в теплице, пропуская лучи Солнца (за вычетом расходов на биопроцесс), задерживает тепловое излучение Земли в космос. А достаточно повышения ее среднегодовой температуры на 2-3 градуса, чтобы полярные льды и ледники Гренландии и Антарктиды начали бы таять. Уровень океанов так поднимется, что они затопят ныне цветущие страны.
Человек должен понять, что равновесие, при котором гомо сапиенс появился на Земле, неустойчиво.
Перегреть планету нетрудно - просто продолжать жить, как жили. Но так же легко изменить климат и в другую сторону, спровоцировать, скажем, похолодание и даже наступление льдов. Изобретения, способные так преступно уродовать Природу, витают в воздухе.
Стоит подумать, почему наша планета не раз переживала ледниковые периоды. Нам известны одиннадцатилетние, столетние, даже тысячелетние циклы колебаний солнечной активности. Возможно, что излучение его заметно менялось по неизвестному нам многомиллионному циклу, катастрофически уменьшалась прозрачность атмосферы, как это случилось после страшного извержения Каракатау, или Солнце со всеми планетами периодически проходило через скопления космической пыли, заслонявшей Землю от Солнца.
И совсем немного нужно уменьшить его радиацию, чтобы "оживить" ледники, заставить их снова расползаться из полярных областей.
Начаться такое бедствие может всего лишь одним холодным летом, когда снег не исчезнет в умеренных широтах, а превратится в лед. Зима завершит дело. Солнцу уже не растопить ледяной покров.
Мы лишь недавно осознали, что "во всем виновато солнце". С недоверием многие отнеслись когда-то к открытию советского ученого, профессора А. Л. Чижевского, показавшего, как солнечная радиация зависит от солнечных пятен и как влияет она на все процессы, происходящие на Земле. И не только на погоду (с чем долго не могли согласиться метеорологи?!), но даже на эпидемии, войны, количество смертей от инфаркта миокарда, на массовые психозы... Все зависит от Солнца!
Но зависит ли Солнце от нас?
Пока нет, но ученые уже взялись за воссоздание термоядерных реакций, происходящих на Солнце. А с помощью освоения ныне лазеров можно помышлять о таких несбыточных, казалось бы, задачах, как нагрев тел на расстоянии, отделяющем нас от Солнца.
В этом свете можно допускать, что люди грядущего не смирятся с катастрофическими изменениями своего светила, о которых нет-нет да вещают "прорицатели" Запада, пугая обывателей. Они наверняка найдут средства воздействия в нужную сторону на происходящие на Солнце процессы. И подобное открытие не за горами. Остается лишь предупредить, что, будь оно сделано и попади в руки таких безответственных элементов, как американские стратеги, оно может послужить, подобно ядерной бомбе в свое время, во вред человечеству.
Вот почему надо беречь чистоту целей науки, беречь и Солнце и Землю с ее природой, среди которой жить нашим потомкам.
Сергей БУРОВ".

"Мне, другу и помощнице Сергея Андреевича Бурова, после всего случившегося и академика, и лауреата Ленинской и Нобелевской премий, и Героя Советского Союза, и Героя Социалистического Труда, который по моей просьбе еще задолго до всего дальше описанного так ясно рассказал о зыбком равновесии условий жизни на Земле, остается лишь признаться, как трудно было мне подготовить эту книгу о новом ледниковом периоде, порожденном возвратом "холодной войны". Я лишь рядовой физик, и мне не под силу было нарисовать во всей ее грандиозности картину мировых потрясений. Мне привелось участвовать в важных событиях, близко видеть тех, кто влиял на них, но я не считала себя способной нарисовать их и потому не упускала случая передать слово самим участникам, публикуя подлинные документы, дневники и письма, ведя повествование от первого лица, то есть от имени действующих персонажей, в числе которых была и я, "гадкий утенок", каким я кажусь теперь сама себе при чтении наивных записей в голубой тетрадочке.
Заранее прошу простить за несоблюдение хронологического порядка. Я преследовала лишь одну цель - показать, как возвращение "холодной войны" принесло бы миру безмерное несчастье.
Кажется невероятным, что люди, кем бы они ни были, решатся на действия, грозящие гибелью им же самим; но десятилетия гонки ядерных вооружений убеждают нас, что сиюминутная выгода для западных политиков, прежде всего американских, сильнее рассудка, что она мать безответственности и причина грозящих нам глобальных бед.
Людмила ВЕСЕЛОВА-РОСОВА".

КНИГА ПЕРВАЯ

СПАСИТЕ СОЛНЦЕ

И сказано в легенде древней:
Днем черный сумрак пал на землю.

Часть первая

ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ

Нет более обещающих загадок,
чем загадки Природы.

Глава первая
МЕДНОЕ СОЛНЦЕ

Медное солнце, тусклое, приплюснутое, садилось за горизонт. Бесконечные, покрытые платиновым снегом льды расстилались мертвой гладью, даже без торосов, этих следов движения и борьбы. Казалось, вся земля скована ледяным панцирем и в небе умирает бессильное, остывшее Солнце. Красноватые отблески наста темнели, становясь тенями ночи.
С горечью смотрел на эти льды капитан Терехов, ведя сквозь них свой гидромонитор. Еще недавно он плавал здесь в чистой воде. Льды вернулись, когда погасло "солнце", "Подводное солнце", оно подогревало с помощью термоядерных реакций струю Гольфстрима, отгороженную от полярных морей ледяным молом на всем протяжении сибирских берегов1.
1 См: Казанцев А. Подводное солнце (Мол Северный), роман мечта.
Терехов был одним из строителей этого мола, "Мола Северного", который должен был изменить климат Арктики, сделать Северный морской путь круглогодично судоходным.
И вот теперь все вернулось к былому. Льды снова затянули отгороженную полынью, погасло "Подводное солнце", развеялась "Полярная мечта"...
Глядя по курсу корабля, капитан видел на носу ледокола одну из пассажирок, Шаховскую. Крепко вцепившись в поручни, она смотрела на льды и о чем-то думала. Капитан уже привык, что она всегда стоит на этом месте. Он знал о ней мало: окончила томский институт, добилась своей отправки в "самое трудное место" - в Проливы, где ученые должны выяснить причину угасания "Подводного солнца". И меньше всего мог Федор Иванович Терехов подозревать о необыкновенной миссии, выполнение которой Шаховская добровольно приняла на себя и о чем исступленно думала, глядя на ледяные поля.
Конечно, ее легко обвинить в чем угодно: от сентиментальности до авантюризма.
В легкой оленьей куртке, с непокрытой головой, оттягиваемой назад тяжелым узлом волос, она стояла, гордо подняв подбородок, смотря немигающими глазами вперед.
Пусть нет на Земле ни одного человека, который не только одобрил бы ее действия, а просто понял бы ее, как нет такого, который знал бы о ней все... Даже сам дедушка, отправлявший внучку на подвиг, ужаснулся бы, узнав о подлинных ее намерениях. Но истинный подвиг в том и заключается - как он сам ее учил, - что совершается не ради признания, не ради славы, а во имя выполнения святого долга! Пусть этот долг Шаховская сама определила для себя, но, приняв его, она готова была на все...
И вместе с тем на первых же шагах она была оглушена, оскорблена, унижена едва ли не первым человеком, с которым встретилась на новом поприще. Непомерная гордыня ее была уязвлена... И все же она не смогла поступить иначе, чем поступила. Может быть, это и опрометчиво, но... пути назад не было.
Силуэт молодой женщины на фоне тускнеющей зари был все еще виден с капитанского мостика атомного ледокола. Федор Иванович, конечно, не мог угадать в ней ту, которой предстоит сыграть столь значительную роль в грядущих событиях.
Ледокол медленно наползал на льдину. И она проламывалась под его тяжестью. Для тонкого молодого льда на месте недавней полыньи не требовались водяные струи гидромониторов, способные резать даже паковые льды. Рейс не обещал быть трудным, но...
Терехов увидел, как в полукилометре от корабля ледяное поле постепенно начало вздуваться, словно гигантский шар всплывал под ним со дна. Это было так неожиданно, так непонятно, беззвучно и грозно, что капитан вцепился в ручку машинного телеграфа:
- Стоп машина! Назад... самый полный!..
Ледокол задрожал.
А ледяное поле продолжало выпучиваться, пока наконец вдруг не лопнуло, не покрылось змеистыми щелями, из которых с шипением вырвался, заклубился под снегом пар.
Лицо Терехова побледнело, покрылось потом. С силой нажимал он на ручку машинного телеграфа, будто мог этим ускорить отступление содрогавшегося судна.
Ледяное поле разломилось. Под ним поднялась гора воды. Взвился белый гейзер пара и сразу превратился в вишневый столб огня. Он достал до самого неба и расплылся в нем черной тучей.
Корабль пятился, налезая кормой на льдины.
Что-то, посыпалось сверху, загрохотало, запрыгало по палубе. Лед дробился на кусочки, холодные и острые.
Первой мыслью Терехова было, что его ледокол попал в зону атомного взрыва, которым физики, "забыв про корабль", пытались снова зажечь "Подводное солнце" и вновь победить льды.
Но от выпавших с неба "кусочков льда" почему-то вдруг стали дымиться доски. Не только лед, а раскаленные камни падали с неба!
Что это?
"Вулкан! Подводный вулкан проснулся, - едва успел объяснить себе Терехов. И упрекнул себя: - Как же о физиках такое подумать?!"
Палуба вспыхнула в нескольких местах. Уже горели палубные надстройки и капитанский мостик. На корабль словно упали сотни зажигательных бомб...
Прикрывая рукой обожженное лицо, капитан вслед за серьезно пострадавшим рулевым стал спускаться с мостика, чтобы руководить тушением пожара. Холодная струя воды, направленная из брандспойта, чуть не сбила его с ног, но помогла сойти по охваченному огнем трапу.
По палубе метались растерянные люди. На них летели искры, головешки и горячие камни. Корабль загорался все в новых местах. Охваченное огнем дерево трещало. Струи воды били вверх, вниз, наперекрест, а пламя шипело, клубилось паром и вспыхивало еще неистовее.
Перед капитаном появился долговязый старпом, сейчас словно еще более вытянувшийся.
- Всем занять места по пожарному расписанию. Аврал! Мобилизовать пассажиров! - командовал капитан.
- Федор Иванович! Течь в трюмах... в десятках мест... Пробило корпус... камнями, как снарядами подводными... Тонем, Федор Иванович.
- Спокойно, - сказал капитан. - Спускать плавсредства! Всем стать кто куда приписан.
- А ну! - проревел в мегафон старпом. - Спускать плавсредства! Всем стать кто куда приписан! А ну! Спокойно! Женщин вперед, женщин!..
Капитанская рубка и салон под ней пылали. Огонь разделил корабль на две части.
На носу одиноко стояла Шаховская. Она еще не осознала, что произошло: огненный столб впереди, огненная стена позади. На палубу падали малиновые камни, как зажигательные бомбы, сразу превращались в дымки. Она посмотрела за борт. Вода клокотала.
Шаховская с отчаянием подумала обо всем том, что не успела сделать. Она стиснула зубы, зажмурилась. Открыла глаза. Все изменилось, потому что дым от капитанского мостика повалил на нее и палуба стала покатой.
Шаховская ухватилась за поручни. Неужели гибель? Она не кричала, не металась по палубе, лишь отодвинулась от слишком близко упавшего раскаленного камня, прошившего палубу. Усмехнулась. Думала о ледяном панцире, а кругом огонь... и за бортом кипяток.
Да, она боялась, до спазм в горле боялась, но еще больше вскинула голову, подняла выше подбородок. Она умела владеть собой, даже когда вокруг никого не было...
Из-за дыма, окутавшего корабль, Шаховская не видела спускающихся шлюпок и катеров. Она решила, что о ней забыли. И почти с негодованием подумала об одном человеке, который был на корабле.
Этот человек сейчас тоже думал о ней.
Он бежал с кормы, заглядывая всем в лица.
- Шаховская!.. Кто видел Шаховскую? - хрипло спрашивал он.
На него смотрели, на огромного, тяжеловатого, но быстрого в движениях, с растрепанной русой шевелюрой, с яростными, почти бешеными глазами, смотрели и отрицательно качали головами.
С шлюпок сдирали брезенты. Скрипели блоки. У моряков закопченные, перекошенные от напряжения лица.
Капитан снял фуражку и рассматривал ее прогоревшее дно. Вдруг он увидел человека в распахнутой куртке, с неистовым вопрошающим взглядом.
- Она там, - указал капитан на нос корабля. - Куда? Назад! - крикнул он, видя, что пассажир бросается на стену огня.
Опаленный, тот отскочил назад и сбросил куртку.
Капитан выхватил у матроса в брезентовой робе брандспойт, словно вырвал струю из огня, и нацелил ее на куртку, которую держал перед ним пассажир. Вода надула ее рвущимся пузырем.
- С головой накройся! - напутствовал капитан.
И пассажир, прикрывшись мокрой курткой, ринулся в огонь, как бросаются в воду.
Корабль уже дал опасный крен. Шлюпки плюхались на волны. Из-за поспешности катер сорвался, лег на бок и затонул.
Люди в пробковых поясах толпились у кренящихся к воде реллингов. Никто не решался прыгать в клокочущую воду.
Шаховская, как и они, смотрела на этот кипяток, не решаясь в него прыгнуть. Она отвернулась и увидела, как из огненной стены появился кто-то накрытый с головой дымящимся балахоном.
Бросив на палубу горящую куртку, Буров предстал перед нею.
- Прыгать... за борт! - крикнул он, хватая ее за руку.
- Оставьте, Буров! Вы с ума сошли! - отстранилась она.
- Да что вы... в такую минуту вспоминать? За борт... вместе!..
Она смотрела на него. Все-таки он пришел. Но мог бы не прийти...
- Там кипяток, - сказала Шаховская.
Он не стал убеждать ее, доказывать... Он просто кинулся на нее, охватил руками и поднял на воздух.
Она извивалась, отталкивала его, непроизвольно защищаясь, но полетела за борт. Больно ударилась о воду боком. Вынырнула, захлебнулась... Ей казалось, что дух захватило у нее, что она сварилась в кипятке, что кожа сейчас сойдет... Но ощущение это было вызвано холодом. Холодная вода клокотала, потому что со дна вырывались пузырьки газов. Пахло серой, разъедало глаза.
Буров, прыгнув за ней следом, плыл рядом. Он подхватил ее под руку, почти приподнимал над водой.
Шаховская посмотрела с благодарностью.
- Хорошо, не успели ударить, - буркнул он и потащил ее дальше от судна.
С горящего ледокола по воде ползли тучи дыма.
Вода действительно "ошпарила", как кипяток. Но она оказалась холодной, очень холодной. От нее захватывало дух.
Спасение теперь только в движении. Надо плыть, невзирая ни на что, и плыть... и выжить.
К счастью, корабль успел выйти из особо опасной зоны. Камни здесь не вылетали из воды, не могли ранить "прямым попаданием". Но от газов, заставляющих клокотать воду, легко задохнуться, не говоря уже о судорогах, готовых свести ноги.
Шаховская увидела близкую льдину, подплыла к ней и ухватилась за скользкий край.
Буров нагнал ее и ударил по руке.
- Вы с ума сошли! - со слезами в голосе крикнула она.
- Не держаться... Отплывать! Вода нагреется... - предупредил он.
Шаховская опустила льдину. Ей уже показалось, что вода начинает жечь. Она легла на спину и отчаянно заработала ногами. Когда-то она победила в заплыве на спине. Победит ли сейчас?..
Она видела упершийся в небо вишневый столб с клубящейся черной тучей вверху, подсвеченной снизу красным.
Совсем близко в воду падали камни, с шипением исчезая в глубине. Словно кто-то обстреливал беглецов.
Атомный гидромонитор, гордость арктического флота, погибал.
Шаховская слышала тяжелое дыхание Бурова. Он плыл на боку, одной рукой держа ее.
- Пустите, - сказала она без прежней злости.
- Дальше! - настаивал Буров.
И они плыли.
Небо горело. Море отсвечивало. Вода стала медной, как недавно солнце. И белой рябью колыхались куски разбитых льдин.
Вдали взмахивали светлыми веслами шлюпки.
- Надо же!.. Подводный вулкан, - сказал Буров, отплевывая воду.
Шаховская еще яростнее заработала ногами.
Вулкан? Здесь, в Арктике? И ледокол оказался в районе извержения!.. Все могло закончиться, не начавшись...
А может быть, и не начнется еще?..
Все-таки он пришел... Что же он за человек, плывущий рядом? Сильная у него рука. Конечно, вода чуть нагрелась, иначе, сведенные судорогами, они уже пошли бы ко дну... Почему же он не плывет с ней к шлюпкам? Хочет раньше добраться до ледяного поля? Только бы судорога не стянула ногу... Нет! Не думать об этом, не думать!..
Какие страшные раскаты грома передаются по воде! И гул... Наверное, с самого дна... Вода здесь не слишком соленая... Камни прыгали по палубе, как теннисные мячи... Как он смог пройти сквозь огненную стену?..

Глава вторая
ШАХОВСКАЯ

Сергей Андреевич Буров впервые увидел Лену Шаховскую несколько дней назад, когда она, стоя на баке, любовалась ледяным молом. Он словно ножом обрезал ледяные поля.
В этом месте прибрежная, отгороженная молом от Ледовитого океана полынья еще не успела замерзнуть. Ледяная плотина, вдоль которой шел гидромонитор, казалась чудом. По одну сторону громоздились льды океана, бизоньим стадом напирая на нее при каждом порыве ветра. По другую сторону мола бежали быстрые волны. Они озорно налетали на зеленоватую стекловидную стену, в тучах пены разбиваясь о нее.
Шаховская почувствовала, что он подошел к ней. И, не оглядываясь, сказала ему, совсем незнакомому:
- Смотрите. Как два мира. И разделяет их холод...
- А это неплохо сказано. Холод вроде бы действительно возвращается на Землю. Слишком много сильных мира того, тоскующих по былому климату "холодной войны".
- Они, - выдавила из себя Шаховская, - не верят в договоры, не верят в мирные намерения.
- Не верят? А во что они верят? Они не допускают мысли, что человечество может жить в мире. В состоянии преодолеть и энергетический и обычный голод. А разве неосуществимы проекты Великой Гибралтарской плотины, проекты использования силы морских течений, приливов и отливов?
- В мире очень многое можно сделать.
- И в мире частной инициативы, хотите вы сказать?
- Они просто так называют себя.
Буров усмехнулся.
- Инициатива имеет наибольший успех, когда человечество действует сообща. Тому примером Арктический мост, великие космические рейсы...
- Я всегда мечтала полететь в космос. Но... только одна.
- Вот как?
- Чтобы ни с кем не разделить славы! - с вызовом рассмеялась Шаховская.
- К сожалению, ракеты пока еще нацелены не только в космос.
- Куда же еще?
- Не только друг на друга, но и в Африку.
Шаховская нахмурилась.
- Мир связан договорами.
- Вы сами сказали, как верят у них в договоры. Их или не ратифицируют, или денонсируют.
- Да, холод может вернуться...
- Это вы хорошо сказали, - повторил Буров. - Только не будем продолжать сравнение. Тепло иссякает... Льды возвращаются в отвоеванную у Ледовитого океана полынью. Вы слышали о погасшем "Подводном солнце"?
Шаховская оглянулась, посмотрела на него, огромного, тяжелого, со лбом мыслителя. Она заметила, что Буров любовался ею.
- О погасшем "солнце" все слышали, - задорно сказала она, - но почему оно погасло, никто не ответит.
- Как знать! - лукаво сощурясь, неожиданно для самого себя сказал Буров и тут же поймал себя на том, что красуется перед незнакомой женщиной.
Она заинтересовалась:
- Уж не туда ли вы направляетесь, мужественный незнакомец?
- Вы проницательны.
- Тогда вы по меньшей мере несете с собой готовое решение, которого трепетно ждут беспомощные научные светила.
Он нахмурился, задетый за живое:
- Если бы вы были физиком, я не поскупился бы на информацию.
- Стоит ли опускаться до неуча!
Буров посмотрел на нее сверху вниз.
- Наверное, уже все перезабыли, - предположил он.
- Ну, знаете ли!.. Впрочем, это меня интересует разве что только ради того, чтобы получить о вас представление.
- Благодарю за интерес. Что ж... могу сознаться. У меня отнюдь не готовое решение. Только гипотеза, которую я мечтаю подтвердить.
- Мечтаете? Вот вы какой? А у вас есть факты, на которых вы основываетесь?
- Мне известно явление. Ядерные реакции в районе "Подводного солнца" вдруг стали невозможными. Я отвечаю почему.
- Не кажется ли вам, что гипотезы можно выдвигать только в объяснение фактов?
- Старая песня тех, кто отмахивается от нового слова. А разве у Джордано Бруно, дерзко высказавшего мысль об обитаемости иных миров, были факты в подтверждение его гипотезы? Но гипотеза эта, за которую он был сожжен инквизицией, заставила в наше время искать факты в ее подтверждение. Нет, милая незнакомка! Гипотезы можно выдвигать не только на основе фактов, но и для того, чтобы искать факты в определенном направлении. Этим и должны заняться ученые в районе "Подводного солнца".
- Так и предоставьте им выдвигать гипотезы на основе найденного. Меня учили, что научные гипотезы вправе выдвигать только ученые.
- Если не ошибаюсь, вы не хотите признать за мной такого права? Считаете, что, прежде чем говорить на научную тему, надо предъявить справку ученого совета о присвоении степени. А как быть с учителем Циолковским, с часовым мастером Мичуриным, с лабораторным служителем Фарадеем?
- В недурной ряд вы себя ставите!.. По другую вашу сторону я бы еще поставила Василия Буслаева, Степана Разина и Ермака Тимофеевича... когда он еще не был завоевателем, а только разбойничал.
Буров разозлился:
- Уж если бы я был разбойником, то просто выкинул бы за борт такую княжну, как вы.
Она засмеялась.
- А что вы знаете об этой княжне? - Шаховская почему-то выделила последнее слово.
- Скажите мне, что вы любите и что ненавидите, и я определю, кто вы.
- Извольте. Люблю такое: "Завеса сброшена, ни новых увлечений, ни тайн задумчивых, ни счастья впереди..." Зовут меня Лена.
- Почему Надсон? - удивился Буров. - Это так с вами не коррелирует.
- А вы, конечно, должны стихи писать сами.
- Почему?
- Ну, как Суворов. Вы должны делать что-нибудь совсем вам не соответствующее.
- Например, сочинять сказки.
- Сочините мне сейчас какую-нибудь сказку, и я все скажу про вас.
- Хорошо. Я попробую. Ну о чем?
- О лесе.
- Хорошо. О лесе. Жил-был лес, угрюмый, вечно ворчал на каждое дуновение ветра.
- Ворчал лес? Забавно. Дальше, - приказала она.
- Деревья в лесу были изогнутые, узловатые, толстые, всем недовольные... И особенно возмущались они совсем непохожим на них белоснежным деревцем, которое распускало золотившуюся полупрозрачную листву. Толстухам казалось это непристойным - стоять такой белоснежной на обрыве, у всех на виду. И они трясли ветками, наклонялись друг к другу и наушничали...
- И в лес пришел художник, - подсказала Лена.
- Да. В лес пришел художник, который жил в мире ханжей, как березка в этом лесу. Он захотел нарисовать ее... И нарисовал ее такой, какой она ему представилась. Он сделал это и ужаснулся. Он знал, что его все осудят, призовут к правителю города, сожгут перед ратушей его полотно. Тогда он закрасил написанное, оставив только одну березку, кора которой была как кожа женщины...
- Так говорил Марко Поло
- Художник никому не показал своего творения. Он скоро умер от пьянства - писал не то, что хотел. Вдова, у которой он снимал мансарду, стала за долги распродавать его вещи. Но картину с березкой никто не купил, и она досталась бедному студенту с мечтательной душой.
- Он должен был поселиться в той же мансарде.
- Да. В той же мансарде. Но большое окно там за делали, чтобы не было так холодно, оставили лишь совсем маленькое слуховое окошечко. И в это окошко только раз в день, вечерней зарею, заглядывал луч солнца. Однажды студент, отвлекшись от латыни, которую зубрил, взглянул на березку в тот момент, когда по ней скользнул волшебный луч. Взглянул - и ахнул. Каким-то чудом из-под красок проступили другие, береста березки слилась в белизну нагого женского тела, золотистая листва стала ниспадающими кудрями, и на студента смотрели зовущие глаза... Юноша бросился к картине, но видение исчезло - он заслонил собой горящий луч... Студент перестал ходить в кабачки, не пил больше пива с друзьями; вечерами просиживал около своего слухового окна, ожидая, когда волшебный луч оживит волшебную девушку... И она появлялась ему на миг, появлялась и исчезала... И была она его тайной до самой глубокой старости, когда стал он прославлен и знаменит. И все он ждал, что сойдет она когда-нибудь к нему с полотна, все ждал...
- Не надо было мне это рассказывать, - сказала Лена, опустив голову.
- Вы не любите березок?
- Напротив. Я люблю березки и ненавижу асфальтовые шоссе. Презираю рельсы, топоры и пилы. Я бы жила... Как это сказать?.. Жила бы в вигваме среди тайги, ходила бы молиться в скит, слушала бы, как журчат ручьи, и даже не срывала бы цветов...
- В тайге много мошкары. Не представляю вас в наряде раскольницы или с кокошником на голове!..
- Дедушка любил, когда я надевала русский сарафан. Он называл меня боярышней. Я хотела бы... и я могла бы быть такой, как боярыня Морозова. Но я никогда не видела картины Сурикова.
- Почему же? - удивился Буров.
- В Москве не была, - просто ответила она. - Я ведь из Томска.
- Значит, так бы и держали вверх два пальца, отправляясь на казнь?
- Да. В розвальнях.
Он задумался
- А ведь есть другие примеры силы русских женщин...
- Я же сказала, дедушка звал меня боярышней. Ну теперь мы познакомились. Я знаю, какой вы...
- А я знаю, кто вы. Вы - березка... Надо только суметь в вас заглянуть.
- Попробуйте, - дерзко сказала Шаховская, смотря снизу вверх в его лицо.
Видимо, он совсем неправильно понял, может быть, хотел наказать за дерзость. Никогда впоследствии Буров не мог объяснить своего поступка, но он схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в, казалось, призывно раскрытые губы.
Она вывернулась и ударила его звонко по лицу, а в следующую секунду он почувствовал нестерпимую боль и резко согнулся, сдержав стон.
Да, Шаховская применила прием каратэ, о котором ему приходилось только слышать... И вот он, слабый, поверженный, ухватился за поручни, почти повис на них, а она, не удостоив его взглядом, прямая, как деревце, прошла прочь.
Буров едва пришел в себя, пристыженный и оскорбленный. Вытирая холодный пот со лба, он поплелся вдоль реллингов, страшась встретиться с кем-нибудь.
Тяжело дыша, он все же остановился около иллюминатора кают-компании, осторожно заглянул в него. Окруженная молодыми людьми, Шаховская шутила там и смеялась, села за рояль, стала наигрывать.
Сергею Бурову было до отвращения плохо. И не только от физической боли... Как он мог дойти до этого, так разговаривать, так поступить с незнакомой женщиной, даже не зная, кто она!..
Крадучись, он пробрался в свою, к счастью, одноместную каюту и бросился на койку. Будь у него коньяк, Буров напился бы до бесчувствия. Но пойти в буфет он не решался...
Что за женщина, черт возьми!.. Ангел, сирена или стерва?.. Сочувствует льдам и раскольникам. Боярышня, а бьет, как в полицейской школе. Но хороша!..
Утром Буров не вышел к завтраку. Он навел справки о своей спутнице и ужаснулся: они оба оказались физиками и ехали в одно место!.. Вот это да! А он-то вещал о гипотезах!..
Позавтракав у себя в каюте, Буров вышел на палубу, чтобы хоть издали взглянуть на нее.
Шаховская вела себя, как обычно: стояла у реллингов, любовалась льдами за молом, волнами впереди, веером солнечных лучей из-за туч, болтала с пассажирами, но больше оставалась одна.
Буров не решался подойти к ней.
На следующее утро, еще при свете звезд, Шаховская уже стояла на носу корабля, а он тайком наблюдал за ней из-за переборок. Когда она проходила в кают-компанию, он прятался, как мальчишка.
После обеда она опять стояла на баке.
По мостику расхаживал капитан Терехов. Буров поднялся к нему. Капитан сказал, что в Проливах академик пришлет береговой катер за своими физиками: Буровым и Шаховской...
Сплющенное солнце светило медью. На фоне его потускневшего диска виднелся женский силуэт. Буров отчаянно упирался ногами в палубу, чтобы не оказаться на баке. Он едва заставил себя уйти на ют. Потом смотрел с кормы на пенную полосу в узком коридоре чистой воды во льдах за ледоколом.
Занятый своими мыслями, воображая в пенных струях желанное видение, Буров не сразу обратил внимание на грохот и шипение, заметил только странную вспышку неурочной зари за спиной. И тут понял, что винты закрутились в обратную сторону. Он оглянулся и невольно отпрянул назад. Ему показалось, что огненный водопад рухнул с неба на море.
По настилу запрыгали горячие камни.
Выскочившие на палубу перепуганные люди спасались от них, толкаясь, крича.
Теперь Буров уже догадался, что огненный смерч вырывается со дна моря. Как здесь мог проснуться подводный вулкан? Впрочем, острова тут все вулканические...
В следующее мгновение он уже не размышлял об этом. Им владела одна только мысль: Шаховская.
Салон капитана, штурманская и рулевая рубка пылали, огненная стена отгородила Бурова от бака, от нее...
Огонь не остановил Бурова...
И вот она плыла рядом с ним, он ощущал ее, поддерживая на воде, помогая плыть. Они даже обменялись несколькими фразами.
На медной воде виднелись шлюпки и головы плывущих людей. Не только Шаховская и Буров прыгнули в воду.
Буров первым услышал стук мотора.
- Это катер Овесяна. Держитесь! - сказал он.
Теперь он даже помог Лене взобраться на подвернувшуюся льдину. Шаховская стояла на ней в облипшем на ветру платье и кричала, махая снятой оленьей курткой.
С катера ее заметили. Он повернул к льдине. На носу его виднелась фигура человека в брезентовом плаще.
Буров узнал академика.
Лена, сидя на льдине, дрожала. Буров был в отчаянии, не зная, как ее согреть. И вдруг вспомнил.
- Напрягайтесь, напрягайтесь! - закричал он ей. - Представьте себе однозначно, что лезете по скалам, поднимаете тяжести, боретесь с кем-то, отбиваетесь...
- Я постараюсь, - стиснув зубы, сказала Лена, кутаясь в мокрую куртку.
Буров знал, что волевая гимнастика доступна только волевым людям. Он видел, как Шаховская стала напрягать мышцы, расслабляясь, снова сжимаясь комком. Усилием воли она совершила тяжелую работу, заставляя себя уставать, изнемогать от напряжения. Взгляд ее был сосредоточенным и яростным... Она боролась, она умела и хотела бороться. Такие побеждают!
О себе Буров не подумал.
Подошел катер, стукнулся о льдину.
Лена встала во весь рост и легко перепрыгнула через борт, даже не опершись на протянутые с катера руки.
Буров вдруг сразу ослаб. Ему было стыдно, что его вытаскивали из воды, как утопленника.
Вода стекала с него ручьями, когда он, обмякший, полулежал на скамейке. Его мутило. Усилием воли он унял дрожь. Ведь смогла же это сделать Лена...
Потом он стал искать ее глазами. Шаховская сидела, укутанная в бушлат, у ног академика, который продолжал руководить спасением людей.
Буров, перешагивая через скамейки, перебрался к ней. Она протянула ему руку. Он хотел пожать ее, но Лена оперлась на его руку и вскочила.
Они стояли друг перед другом. Она принялась застегивать пуговицу на его мокрой рубашке.
И не было для Бурова минуты счастливее!
Кто-то похлопал его по плечу. Это был академик Овесян. Его всегда подвижное лицо было сейчас нетерпеливым, глаза возбужденно горели, седые кудрявые волосы встрепаны.
- Буров? - спросил он. - По фотографии узнал. Я в фотографиях на глаза смотрю. У кого есть огоньки - годятся. Таких выбираю.
Лена с улыбкой посмотрела на Бурова. Пожалуй, этого можно выбрать...
Матросы вытаскивали из воды людей, Буров стал помогать им.
Катер подошел почти к самой корме ледокола. Она все еще торчала над водой. Видимо, там образовался воздушный мешок, который и удерживал еще некоторое время судно...
Взяв на буксир шлюпки, катер повел их к берегу.

Глава третья
ГУБОШЛЕПИК

Люда, хрупкая и решительная, стояла на ветру, закусив свои пухлые губы, и смотрела в море, словно могла перенестись туда, где зловеще что-то сверкало и откуда доносился сотрясающий землю гул.
Прижав к бедру сумку с красным крестом, порвав чулки и расцарапав коленки, она забралась на береговую скалу, где летом гнездилось множество птиц. Камень, говорят, выглядел белым от крыльев.
Во льдах в районе проснувшегося вулкана терпел бедствие ледокол. К нему по разводьям между ледяными полями отправился на катере академик Овесян. А ее, как она ни просилась, не взяли. И она ждала, не в силах совладать с дрожью, готовая отдать жизнь, чтобы кого-нибудь спасти...
Она смотрела на черное, подсвеченное красным небо и прижимала к себе сумку с красным крестом. В ней были бинты и все, что полагалось для оказания первой помощи. Но была в ней еще и общая тетрадка в мягкой обложке...
В ней записала Люда потом обо всем, что произошло на берегу.
"...Зачем я завела эту тетрадку? Чтобы вести дневник? Это было бы глупо. Я считаю совершенно бессмысленным делать "скушные и пошлые записи" только потому, что прошел еще один день, лил дождь или светило солнце и мама строго сказала мне что-то, а я плакала. Или какой-то мальчишка, у которого раньше оттопыривались уши, а потом он стал носить пышные волосы, чтобы было незаметно, сказал мне, что я губошлепик, а я после этого рассматривала перед зеркалом свои несносные губы и ревела...
Нет! Не для того завела я тетрадку. В ней нужно записывать только самое важное, только самое необыкновенное, что случится в жизни.
И это случилось. Я окончила школу. Я получила аттестат зрелости.
Сколько волнений, сколько зубрежки ради несчастных пятерок, утешительных четверок и... досадных троек, из-за которых приходилось краснеть перед мамой.
Ну вот! Школа позади, а мир, удивительный и зовущий, впереди!
Школа была старого типа, неспециализированная. Мама по старинке считала, что в детстве нельзя почувствовать склонность к чему-нибудь, хотя именно в детстве ее находят. Она настояла на общеобразовательной школе, окончив которую, "созрев", можно выбрать все, что хочешь: станок, лес, поле или вуз...
И вот я "большая"!.. Я "созрела"!.. У меня аттестат зрелости, а чувствую я себя "аттестованной незрелостью" и совсем не знаю, чего хочу.
Вчера все мы, девочки, в белых платьях, а мальчишки - в серых костюмах, и многие небрежно курили, - все мы по старой традиции собрались на Красной площади.
Я быстро-быстро ходила без подруг, наметив себе на камнях черту, где поворачиваться. Я исступленно думала, загадав, что при первом ударе курантов, в полночь, должна все решить.
Раньше все казалось просто. Я хотела стать великой актрисой, дирижером, пианисткой... Выйти на освещенную стену в красивом длинном, до пят, платье, ощутить озноб от тысяч устремленных на меня глаз, от которых сладко и жутко на душе. И потом, чтобы все исчезло, едва зазвучат первые аккорды и перенесут в необыкновенный мир и меня, и всех в зале, заставят рыдать или смеяться, ощутить счастье... Я хотела дарить людям счастье. Но я научилась только бренчать на рояле... Потом я мечтала пойти на самое опасное поприще, стать разведчицей в стане врагов... Но иная сейчас сложилась в мире обстановка... И произношение на иностранных языках у меня просто ужасное. А после событий, случившихся во Франции, всенародного гнева и победы друзей во всех главных странах Европы, мне уже хотелось изучать в Париже, Лондоне и Риме бесценные сокровища тысячелетней культуры, но на беду я понимала произведения только старых мастеров и никак не воспринимала "рыдающих красок" или "смеющихся линий", все еще модных на Западе.
И оставалось искать себе применение на самом обычном поприще! Но уж, во всяком случае, не у мамы под крылышком в ее лаборатории!.. Каждый человек должен быть самостоятельным, пусть даже с аттестатом зрелости в детской сумочке, которую мама подарила, когда я перешла в седьмой класс, и которую я до сих пор люблю больше всех своих вещей...

...Я спорила с папой, когда он прилетел и готовился к новым полетам. Я ему говорила, что стыдно дочери профессора Веселовой-Росовой стать физиком "по наследству", а он сказал, что Ирэн Жолио-Кюри неплохо продолжала дело своей матери, Марии Кюри. Я даже почувствовала неловкость от такого сравнения. Я сказала, что другая дочь Марии Кюри стала киноактрисой. А он сказал, что она была красавицей. Потом папа понял, что я сейчас разревусь, усадил меня перед собой так, чтобы мои коленки упирались в его жесткие колени, взял мои руки в свои, заглянул, как он говорит, в мои миндалинки, и... все стало ясно, все стало так, как думалось на Красной площади. Нет на свете никого лучше папы!.. Он знал все!
Во всяком случае, можно попробовать. В конце концов, в лаборатории тоже производство. И надо выяснить, выйдет из меня физик или нет. А лаборантка тоже самостоятельный человек.
Мама, как можно было догадаться, оказалась ужасно дотошной - заставляла все переделывать сотни раз. Разницы между мной и другими не делала. Но я, конечно, из гордости этого не замечала.
Я боялась обыденности, скуки, незначительности того, что я делаю. И вдруг в Проливах, на Севере что-то случилось, погасло "Подводное солнце". А ведь эту установку запускали академик Овесян с мамой, когда она была еще его помощницей.
И они оба отправились туда со своими сотрудниками. Предстояло выяснить необыкновенное явление.
И меня взяли вместе со всеми...
...А потом... потом я стояла на скале с санитарной сумкой и ждала возвращения катера, ушедшего спасать людей.
Я, может быть, первая заметила его. Он тащил за собой на буксире целую вереницу шлюпок и лавировал в извилистых разводьях. Люди в шлюпках отпихивались веслами от льдин.
Я села на шероховатый камень и скатилась, громко крича, чтобы все бежали встречать катер.
Научные сотрудники, рабочие и инженеры уже толпились у причала. И мама была здесь же...
Катер подошел, расталкивая носом мелкие прибрежные льдины. Академик первым выскочил на причал и стал энергично распоряжаться.
Я раскрыла сумку. Все-таки она пригодилась. Среди спасенных были обожженные. Я их перевязывала. И вдруг увидела на мостках удивительную женщину.
Она стояла, сбросив бушлат, в мокром, обтягивающем ее фигуру платье и отжимала волосы. Я ахнула. Она показалась мне русалкой. Я влюбилась в нее с первого взгляда.
Едва закончив перевязку какому-то ворчливому матросу, я бросилась к маме и стала умолять взять "русалку" к нам в коттедж.
Мама подошла, накинула на нее мою шубку, которую предусмотрительно захватила, и повела к нам.
А я перевязывала руку самому капитану. Я знала, что ему очень больно, но он даже не морщился, а все смотрел туда, где погиб корабль. И больно было мне.
Это был суровый моряк. Я погладила его руку поверх бинта. Потом побежала догонять маму и "русалку", Я запыхалась, не могла выговорить ни слова и только глядела на незнакомку.
За нами шли академик Овесян и какой-то очень громоздкий мужчина. Но они повернули в сторону коттеджа академика.
Дома я сразу же наполнила ванну теплой водой.
Елена Кирилловна улыбнулась мне, опустилась в воду, блаженно сощурилась и сказала:
- Лю, милый, принеси мне, пожалуйста, пока я в ванне, самого крепкого коктейля.
Мне очень понравилось, что она так назвала меня, но я не умела делать коктейли. И мама как следует не знала.
Наконец, я принесла в ванную бокал на маленьком подносике. Глупо краснея, я стояла с подносимом в руках и таращила на нее глаза. Будь я скульптором, я бы ваяла только ее статуи!.. И украшала бы ими языческие храмы!..
Через час Елена Кирилловна в мамином халате, который сразу стал нарядным и элегантным, сидела в столовой и пила чай с коньяком.
Теперь я уже не сомневалась в своем будущем. Ведь она была физиком! Кем же иным могла я теперь стать?
- Ну, хвалю за отвагу, дорогая, - говорила ей мама. - Не за то, как вы прыгнули с ледокола в воду, а за то, что решились к нам сюда пойти на работу. Тяжело с нами будет, но интересно...
- Как ни в каком другом месте! - вставила Елена Кирилловна.
Я не переставала удивляться ее красивому низкому голосу. Глупые мужчины!.. Чем они заняты сейчас, вместо того чтобы осаждать наш коттедж?
Шаховская попросила у мамы разрешения закурить. А папирос у нас не было. Я помчалась к соседям через дорогу, даже не накинула куртки, выскочила в одном свитере.
А когда, запыхавшись, вбежала на свое крыльцо, то увидела "осаждающих" наш коттедж мужчин. Собственно, это был только один мужчина, но по размерам он стоит нескольких - огромный, в чужой дохе едва ему до коленей.
Он мельком взглянул на меня и спросил:
- Девочка, здесь ли остановилась Елена Кирилловна Шаховская?
Между прочим, я могла бы сказать, что меня уже давно не называют девочкой, но я молча открыла дверь и молча пропустила его вперед. И он так и ввалился в дом первым, принялся стаскивать доху. Это просто скушно и пошло!
Я старалась быть спокойной, вошла в столовую и объявила, что к Елене Кирилловне пришли. К счастью, она осталась сидеть на месте, не бросилась навстречу. Только кивнула, когда он вошел, и извинилась перед мамой за гостя.
- Буров Сергей Андреевич, - отрекомендовался он и с чуть лукавой улыбкой взглянул в мою сторону, словно мы уже познакомились.
- Ах, Буров! - обрадовалась мама. - Мы вас ждали. Я рада, что перевелись в мою лабораторию. Читала ваши работы о гипотетической структуре протовещества. Занятно. Исследование вероятного!.. Жаль, что здесь придется заняться совсем иным.
- Курите, - пододвинула ему Елена Кирилловна принесенную мной пачку сигарет.
- Благодарю, не курю, - ответил Буров, усаживаясь на скрипнувший под ним стул.
Я следила за каждым его движением. Почему он явился к ней, а не к маме, с которой приехал работать?
Я решительно села между ним и Еленой Кирилловной, почувствовала себя если не стеной, то решеткой.
- Это мой спаситель, Лю, - сказала Шаховская. - Силой сбросил меня с корабля в воду, как Стенька Разин, а потом больно дрался, когда я хотела задержаться у льдин.
Буров смутился. Должно быть, я слишком выразительно посмотрела на него. А Елена Кирилловна смеялась. Потом протянула ему красивую обнаженную руку и сказала, что устала.
Мама пригласила Бурова к себе в кабинет, чтобы поговорить о предстоящей работе.
А я была счастлива! Наконец-то мы остались с ней одни! Я проводила ее в мамину комнату. Мы теперь с мамой будем жить вместе в моей "девичьей", как она говорила.
Елена Кирилловна устроилась на кушетке в небрежной позе. Точеные ноги полуприкрыла полой халата.
По ее просьбе я рассказывала все о маме, академике Овесяне, "Подводном солнце" и даже о кольце ветров, которое из-за замерзания отгороженной ледяным молом полыньи перестало теперь существовать. Раньше вызванные теплой полыньей ветры дули вдоль сибирских берегов и замыкались кольцом в Средней Азии, приносили из пустынь в Арктику тепло, а в пустыни - арктическую влагу и прохладу. Теперь все нарушилось. "Подводное солнце" погасло, полынья замерзла. Земледелие гибнет и в Арктике и в пустынях. К арктическим заводам на кораблях уже не пробьешься. И заводы останавливаются. И невозможно понять, почему не зажигается под водой атомное "солнце". Ядерные реакции никак там не получаются...
И про маму и академика я рассказала, что он пообещал взять ее к себе, когда она была еще школьницей. Сам он в университет пришел пятнадцати лет, а в двадцать восемь уже был академиком. А мама окончила университет и напомнила ему былое обещание. Он стал нечестно экзаменовать ее, гонял как знатока какого-нибудь... Небось теперь не рискнет! Но мама все стерпела. И ей еще много пришлось терпеть, когда они вместе начали работать. Он просто ужасный человек, всех людей может вымотать, а сам двужильный. Но он замечательный.
И тут я услышала, что в дом к нам ворвался академик Овесян. Именно ворвался. Он зашумел и объявил, что напрасно до сих пор слушался маму, не переносил установку "Подводного солнца" в другое место. А теперь проснулся подводный вулкан и все подводное оборудование погибло.
- Приоткрой дверь, Лю, - сказала Елена Кирилловна. - Там идет очень интересный спор.
Я задернула портьеру, а дверь приоткрыла.
Мама сказала, что важно не только возобновить работу "Подводного солнца", но и понять, почему здесь оно не может работать, и что очень хорошо, что прорвался вулкан: в этом явлении, может быть, таится разгадка всего. А они могут теперь разделиться. Овесян запустит в другом месте "Подводное солнце", а она вместе со своими помощниками будет исследовать новую среду, в которой не проходят атомные реакции, пусть это будет даже и чисто научной проблемой, не имеющей практического значения.
- Черт возьми! - возмутился Овесян. - Если бы я ставил памятник упрямству, я заказал бы отлить вашу статую. Вам мало тысячи проб морской воды, в которой вы ничего не обнаружили? Вам надо дробить наши силы, покидать меня на старости лет, слабого и немощного? И все ради научной гордыни и замысла, "не имеющего практического значения"! Квазиэмпирическчя ползучесть! Ва!
- Тысячи проб? - переспросила мама. - А разве вы забыли о пятидесяти тысячах опытов, которые мы вместе сделали?
- Я ничего не забыл! И вы мне по-прежнему необходимы. Я не привык без вас и не хочу с вами разделяться. Стране нужно второе "Подводное солнце", и все мы вместе переезжаем на новое место. Немедленно! Собирайтесь! Где ваши чемоданы?
- Нет, я не поеду с вами, Амас Иосифович, дорогой. Мы здесь останемся.
- Кто это мы? - шумел академик. - Я всех заберу, всех!
- Почему же всех? Моя лаборатория останется со мной.
- Ну и оставайтесь!.. И совсем вы мне не нужны!.. Оставайтесь здесь научными отшельниками, питайтесь акридами, надеждами и консервами. Все инженеры, рабочие и повара уйдут со мной. Мы зажжем "Подводное солнце", хотя бы для этого пришлось сдвинуть гору.
- А мы поймем, почему погасло "Подводное солнце", хотя для этого, как вы говорите, пришлось бы выпить полярное море.
- Они друг друга стоят! - восхищенно заметила Елена Кирилловна.
Я ей шепнула:
- Академик очень хороший, я его люблю. Но маму больше.
- Ну что ж! Разойдемся! Расходятся не только научные соратники, но и когда-то влюбленные друг в друга супруги!.. Будем облегченно вздыхать и искать в другом недостатки, от которых, к счастью, теперь избавились! - слышался голос академика. - А теперь скажите-ка: куда вы прячете моих крестников, которых я из воды таскал? Давайте их сюда. Один из них мне бы очень подошел. Ему удобно плечом в гору упираться, чтобы сдвигать.
- Сергей Андреевич! - позвала мама Бурова. Он сидел у нее в кабинете. - Вас академик просит, Но не соглашайтесь меня покинуть. Мы только что с вами заключили союз.
- Что она говорит! - рассмеялся академик. - Вот увезу отсюда одну русалку - и он мой!
И тут моя Елена Кирилловна вскочила с кушетки, откинула портьеру и вышла в столовую.
- Если вы имеете в виду меня, Амас Иосифович, то я никуда не поеду.
- Заговор! Всеобщий заговор! - закричал академик, притворно хватаясь за голову. - Знал бы, не вытаскивал их из воды. Ну что ж, копайтесь, копайтесь здесь! Достойная профессор Веселова-Росова всю жизнь изводила меня своей дотошностью. Помучайтесь теперь с нею вы. А меня на заслуженный от нее отдых!.. Или, вернее, - на свободу!.. Пойду зажигать "Подводное солнце" от своего пылающего сердца. Кстати, познакомьтесь. В катере вы, наверное, не рассмотрели друг друга. Калерия Константиновна вызвалась быть моим секретарем... за спасение ее преданной души. Не все такие неблагодарные, как некоторые...
Я выглянула в столовую и увидела в передней худую и высокую даму, с которой здоровалась сейчас мама. Лицо у нее было, пожалуй, даже красивое, но сохраненное, конечно, неумеренными заботами о нем.
- Простите, я не хотела мешать деловой беседе, - сказала она. - Я действительно готова все сделать для такого человека, как Амас Иосифович. Боюсь только, сумею ли, как должно, помогать ему.
Я сразу поняла, что эта дама просто вцепилась в академика, навязала ему свою помощь. Только не учла его особенности подчинять себе всех окружающих, выматывать из них всю душу и еще весело подбадривать. Как бы он не вымотал ее, бедненькую, как бы уголки рта у нее из презрительных не стали бы горькими...
- Все! - объявил академик. - Мой новый личный секретарь, доброволец арктического аврала, - за мной! Пойдем поднимать поселок по тревоге. Демонтируем все наземное оборудование! Соберем его в ледяных хижинах в полусотне километров отсюда! Прощайте! Да здравствует солнце, да сгинет дотошность и тьма!
И академик со смехом открыл дверь.
Моя Елена Кирилловна сияла, а я любовалась ею.
И тут подошел прощаться Буров.
- Мы уже простились, - холодно кивнула ему Елена Кирилловна и, обняв меня, пошла в свою комнату.
Я взглянула через плечо.
Буров помрачнел. А я торжествовала.
Мамочка все заметила, все поняла. Она взяла его под руку и сказала:
- Ну а нам с вами, Сергей Андреевич, еще рано прощаться, наметь-ка план работы.
И увела его к себе в кабинет.
Не знаю, сможет ли он там с нею что-нибудь обсуждать?"

Глава четвертая
БУРОВ

Никогда Буров, атлет и турист, не страдал бессонницей, а теперь... просыпался среди ночи, угнетенный ясностью сознания, сбрасывал одеяло и шагал по комнате из угла в угол, думал, думал...
И сам же издевался над собой. Должно быть, не выдержал добрый молодец тройной смены жары и холода: подводное извержение и замерзшая полынья, пламенная любовь с увечьем и холод равнодушия, наконец, горячие замыслы искателя, с которыми он рвался сюда, и холодная рассудность профессора Веселовой-Росовой, не позволявшей отступать от плана... И не превратился добрый молодец, как полагалось по сказке, после того, как окунулся в котлы с горячей и холодной водой, в могучего богатыря, а лишился последних сил и даже сна...
Негодуя на себя, Буров надевал меховую куртку, брал лыжи и выходил в ночную тундру.
Исполинский "цирк" Великой яранги был освещен. Здание синхрофазотрона выросло здесь мгновенно. Его простеганные стены походили на теплое одеяло, а остроконечная конусообразная крыша уперлась в самое небо, перекрыв огромную площадь в центре научного городка. В нем прежде жил персонал установки "Подводное солнце". Сооружение это оказалось надувной резиновой палаткой с двойными стенками, воздух между которыми хорошо сохранял тепло внутри. Крутой же конус крыши был надут водородом и не взлетал, как воздушный шар, только из-за стальных тросов. Они струнами тянулись к земле от его вершин и основания. Такие своды легче воздуха применялись теперь для перекрытия крупнейших стадионов.
Синхрофазотрон перенесли из-под Москвы по частям на гигантах вертолетах, которые спускали их прямо на площадь, выполняя роль подъемных кранов. Грандиозный кольцевой магнит, по весу не уступая броненосцу, требовал при сборке точности до нескольких микрон. Его установили не на фундаменте, а заставили плавать в жидкой ртути, благодаря чему его части при сборке сами занимали точно такое положение, какое имели прежде.
За право работать с синхрофазотроном буквально дрались группы физиков. Одну из них возглавлял Буров.
Буров подсмеивался над собой. Надо же, чтобы в его группу назначили именно Шаховскую... и еще одну - острую и колючую девчонку, вчерашнюю школьницу, дочку самой Веселовой-Росовой.
Группе Бурова было поручено проделать огромное количество опытов, механических, даже бездумных, но предусмотренных общей программой, - планомерно и дотошно, ничего не пропуская, со всех возможных сторон исследовать загадочные свойства среды, в которой почему-то перестали проходить ядерные реакции.
Веселова-Росова не допускала никаких отступлений, никаких фантазий. Она резко предупредила Бурова, что считает фантазерство несовместимым с наукой. Сергей Андреевич должен был подчиниться, стать слепым орудием слепого поиска.
Да, слепого поиска!
Полярное небо затянуло тучами. Звезд словно никогда не было. Снег лежал перед Буровым темный, без единого следа.
Казалось безрассудным идти без лыжни по целине. Но Буров шел. Он решил проверить, на что еще способен.
Сергей Андреевич не боялся полярной ночи, умел ориентироваться в снежной темноте, к которой удивительно приспосабливались его глаза. Даже просеянного сквозь облака света невидимых звезд и молодого месяца было ему достаточно. Ветер дул в левую щеку, пологие подъемы и спуски холмов отмеряли расстояния. Лыжня всегда приведет обратно... К Великой яранге... К Шаховской, с которой вместе он бродил в научной тьме.
Шаховская!.. Что это за женщина и почему она так вдруг сковала его, всегда легкого, свободного? Она угнетала на работе своей ровностью, даже увлеченностью той чепухой, которой, по его мнению, они занимались. Елена Кирилловна не знала усталости, не знала сомнений, угадывала его желания, намерения... Всегда была права и, оставаясь холодной, старалась облегчить ему работу... А ведь она чувствовала еще по разговору на ледоколе, что он хотел бы совсем других отношений между ними! Чувствовала, но не подавала виду!.. Демонстрировала свое превосходство!.. А девчонка с острыми темными глазами все замечала, все понимала... Черт бы ее побрал!..
И Буров, срываясь, кричал на помощницу:
- Шаховская! Нельзя ли живее? Вы что, не знаете назначения приборов? Может быть, еще пудреницу мне подсунете?
Елена Кирилловна холодно улыбалась. А Люда однажды едко заметила, что хирурги тоже иногда орут во время операции на ассистентов и медицинских сестер, но те ради больных все терпят. Все дело в воспитании!.. И что образование без воспитания как колесо без оси.
Воспитание! Что она понимает в этом? Буров кусал губы. "Колесо без оси!.." Родители отдали его в английскую школу, где преподавание велось на английском языке, чтобы он с детства овладел им. И по их настоянию он поступил в Высшее техническое училище. Множество занятий: научные олимпиады, спорт, музыка, театр. У Сережи не оставалось свободного времени!
Сережа мог прочитать любой доклад, провести любое мероприятие, был председателем совета отряда, потом членом комсомольского комитета, стоял во главе студенческих организаций. Как юный руководитель, он выработал в себе принципиальную, резкую и даже грубоватую требовательность к другим.
А теперь вот толстогубая девчонка, кичащаяся своими миндалинками вместо глаз, делает ему замечания!.. А замечаний он совершенно не терпел. Отец и мать сначала не успевали, а потом не решались ему их делать, а другим он делал замечания обычно сам. Всегда уверенный в своей правоте, он презрительно относился ко всяким условностям, выдуманным людьми для общения друг с другом, считая себя выше этого.
Сергей Буров всегда шел своим путем. Из двух дорожек, которые ему встречались на пути, он выбирал нехоженую, а еще больше любил прокладывать новую. Сколько он протоптал в снегу тропок!.. И как радовался всегда, когда видел, что по его тропинке идут другие,
Окончив вуз, Сергей Буров не стал инженером. Отец не угадал его склонности к научной работе и даже оскорбился изменой сына инженерному делу.
Буров увлекся не только ядерной физикой, но и астрономией, считая, что искать новое можно только на меже наук.
Сергей Буров получил степень кандидата физико-математических наук за лишенную всякого практического значения, как считал отец, работу "О некоторых гипотетических свойствах протовещества, которыми оно должно было бы обладать, если действительно существовало до образования звезд". Тьфу!.. Старый инженер не мог одобрить такой деятельности сына.
И вот теперь так о многом дерзко мечтавший Буров должен был заниматься бесперспективными исканиями по чужой программе. Ему казалось, что он потерял самого себя.
Он бежал по снегу, не ощущая холода, и думал, думал... В чем же дело? Он слепо подчинялся профессору Веселовой-Росовой. У нее и сейчас был тот же метод, каким они когда-то вместе с Овесяном запускали "Подводное солнце". Пятьдесят тысяч опытов! Они накрывали снарядами не цель, а огромную площадь, в расчете, что хотя бы один снаряд случайно попадет... в яблочко. Случайно!.. Так же поступал и Эдисон, когда искал нить для первой лампочки накаливания и пластины для щелочного аккумулятора. Кажется, это принято считать американским методом исследования. В просторечии: "метод тыка". А может быть, нужно не пятьдесят тысяч, а сто тысяч, миллион опытов!.. Сколько лет нужно убить на это?..
Кибернетики научили современные электронные вычислительные машины играть в шахматы. Первые программы были рассчитаны на перебор машинами всех возможностей, на оценку с материальной стороны положения, которое получится через несколько ходов. И машины безнадежно уступали человеку, который вовсе не перебирал в уме все мыслимые варианты. И тогда появились "эвристические программы"! Машины обучались находить лучшее продолжение не механически, отвергнув все остальные, а на основании общих принципов. И сила электронных шахматистов сразу подскочила!
А к Великой яранге приехали на оленьих упряжках - по четыре оленя веером - гости из тундры. Они заглядывали внутрь яранги, щелкали языками, пытались понять суть физических опытов. Они опасались за свои плодовые сады, которые успели посадить, когда "Подводное солнце" подогрело море, они беспокоились о весеннем севе пшеницы... Или прав Овесян, зажигая в другом месте новое "Подводное солнце" и не одобряя "проблемных исканий", называя их "беспредметной наукой ради науки"?
Буров все шел и шел вперед, невольно сравнивая свои блуждания в потемках научной проблемы с окружающей его темнотой снегов.
Ведь не прокладывает он сейчас в сугробах сто путей, чтобы наткнуться на единственно нужный! Он находит его чутьем, интуицией. Не так ли должно быть в науке? Не подобна ли научная проблема снежным сумеркам, когда все одинаково неясно и ложно, но где-то лежит верный путь?
Так почему же он отказался от своей идеи, с которой ехал сюда, почему забыл о своей гипотезе, открывающей путь исканий? Пусть она окажется ложной, но тогда взамен надо выдвинуть другую, намечающую новый путь. Нет! Не ощупью надо вести научный поиск!
Буров резко остановился. Бунтарь созрел в нем.
Сбросить тяжесть авторитетов! Угадывать дорогу самому, прокладывать путь, менять его, если он неверен, идти дорогой гипотез, предположений, а не бездумно пробовать все: "рябчик, лошадь, медведь, слон, колибри..."
Буров поочередно перекинул лыжи, чтобы, не сходя с лыжни, идти назад.
В Великую ярангу он пришел задолго до начала своей смены.
Он бродил по отсекам между грубо сложенными из свинцовых болванок стенами, защищающими сотрудников от опасных излучений, и рассеянно смотрел на приборы, которыми пользовались его группа и другие физики.
Усталые научные сотрудники собирали записи, выключали приборы и закрывали столы после ночной смены.
Буров не мог дождаться, когда придут его помощницы.
Они пришли, как всегда, вместе. Эта девчонка влюблена в Елену Кирилловну, ревнует ее к каждому брошенному на нее взгляду. А покорная на работе Елена Кирилловна, выйдя из Великой яранги, становится недоступной... Словно и не она застегивала пуговицы на его мокрой рубашке!..
Следом за Шаховской и Людой прямо в отсек Бурова неожиданно пришли профессор Веселова-Росова и академик Овесян.
- Ну как, богатырь? - спросил академик, озорно поблескивая глазами. - Бросай "науку ради науки". Идем ко мне настоящим делом заниматься: будем вместе "солнце" зажигать. Или нравится со статистикой здесь возиться?
- Статистики не выношу, - признался Буров. - И метод исканий, построенный на ней, считаю неверным. Предпочел бы эвристику!
Он решился. Он шел на бой.
- Ого! Бунт на корабле! - засмеялся Овесян, взглядывая на Марию Сергеевну. - Над Великой ярангой выброшен черный флаг.
- Сергей Андреевич склонен к фантазиям, - сказала Мария Сергеевна, - но это пройдет...
- Молодость всегда проходит... к старости, - заметил Овесян.
Буров вскипел. Он вдруг понял, что маститые ученые даже не принимают его всерьез. Они, не ладя между собой, против него едины. И он накинулся сначала на Овесяна:
- Простите, Амас Иосифович, мне трудно понять, как можно произвести в свое время управляемый синтез гелия из водорода, а теперь отрекаться от проблемных исканий? Разве наука может остановиться на том, что в свое время сделали вы?
Овесян вспыхнул. Мария Сергеевна даже испугалась за него. Она-то знала, каким он бывает, когда вспылит. Но он только сказал:
- Сейчас он докажет, что мы, академики, получаем свои звания за работы, сделанные в бытность кандидатами наук.
- Я этого не говорю. Но остановиться на достигнутом, хотя бы во имя практического использования, это наверняка дать себя обогнать другим.
Шаховская, стоя с Людой поодаль, нагнулась к ней и прошептала:
- Ну, Лю, нам с тобой, кажется, повезло... Бой быков или гладиаторов?
- Боюсь, нам придется волочить тело по песку, - шепнула в ответ Люда.
- Чем же вас не устраивает, позволительно будет узнать, наш план работы? - холодно спросила Веселова-Росова.
- Так дальше нельзя, Мария Сергеевна! Для того чтобы найти золото, не измельчают всю гору, чтобы промыть ее, а находят жилу, ведут разработки этой жилы, поворачивают с ней то вправо, то влево.
- Что ж, - вздохнула руководительница работ. - Никто не запретит вам свернуть с нашего пути.
Шаховская и Люда переглянулись. Но Буров не понял намека, он продолжал горячо высказывать свою мысль:
- Надо представить себе направление жилы, определить характер физического явления, которые мы хотим разгадать, предположить, почему стала невозможной ядерная реакция!
- Кстати, наш план предусматривает не предположения, а точное установление причин явления, - прервала Мария Сергеевна.
- Предположения, гипотезы нужны, как луч в темноте. Идя в освещенном направлении, можно подтвердить или опровергнуть гипотезу. Если верно - идем дальше. Если неверно - выдвигаем новую гипотезу, ищем в новом направлении.
- Стоп, стоп, молодой человек! - загремел Ове-сян. - Нет более обещающих загадок, чем загадки природы. Гипотеза должна исходить из фактов, а не факты из гипотезы.
- Корректно только наполовину, - отпарировал Буров, быстро переглянувшись с Шаховской. - Гипотеза должна объяснять факты известные и в то же время должна указывать факты, которые могут быть найдены в ее подтверждении. Догмы - тормоз науки!
- Вот! Не угодно ли! - обернулся к Веселовой-Росовой Овесян. - Закономерный шаг к абсурду. Не взыщите, дорогая! Достаточно только начать "заумные искания" - и они тотчас выльются в экстремальные выводы.
Из-за свинцовых перегородок словно случайно в отсек заглядывали физики других групп. Все чувствовали грозу. Шаховская улыбалась.
- Я понимаю, что неугоден вам, - сказал Буров. - Очевидно, здесь требуются бездумные исполнители...
- Остановитесь, - прервала Веселова-Росова. - Не беритесь так судить обо всех своих товарищах по работе.
Овесян подошел к Бурову.
- Слушай, Буров! В тебе что-то есть. Ты инженер по специальности, понюхал физики... Здравый смысл подсказывает, что тебе надо идти со мной зажигать "Подводное солнце". А гипотезы, гипотезы - потом... Так, кажется, пелось в одной старой песенке.
- Я не склонен шутить, Амас Иосифович. Если бы мне было нечего предложить, я не поднимал бы этого разговора.
- Любопытно все же, что он может предложить? - обратился Овесян к Веселовой-Росовой.
Мария Сергеевна пожала плечами, давая понять, что может выслушать этого человека только ради причуды академика.
- Итак, что вы предлагаете, Сергей Андреевич? - обернулся академик к Бурову. - Требуем информации.
Работа на синхрофазотроне прекратилась, физики столпились в отсеке Бурова, который вынужден был выступать на стихийно собравшейся научной конференции.
- Итак, что глушит здесь ядерные реакции, какие примеси в морской воде неугодны им? - спросил Овесян, усаживаясь на табурет и опираясь руками в расставленные колени.
Буров стоял перед ним, как школьник, отвечающий урок.
- Мне привелось работать над проблемой протовещества.
Овесян высоко поднял свои лохматые брови.
Шаховская насторожилась.
- Протовещество - это состояние материи до появления звезд и планет. В протовеществе все строительные материалы вещества были собраны в невыразимой плотности, как бы в одном немыслимо сжатом атоме, нейтроны которого не могли разлететься...
Овесян поморщился.
- И возможно, существовала некая субстанция, которая удерживала нейтроны, - продолжал Буров.
- За эту субстанцию вам и присудили степень кандидата наук? - прервал Овесян.
Буров смутился, нахмурился.
- Я не боялся черных шаров, - запальчиво сказал он.
Мария Сергеевна осуждающе покачала головой.
- Почему же не допустить, - упрямо ухватился за свое Буров, - что остатки этой субстанции существуют всюду, где материя обрела уже форму обычного вещества? Она может проявлять себя в том, что захватывает нейтроны, мешает ядерным реакциям.
Овесян деланно всплеснул руками:
- И эту физическую жар-птицу он предлагает искать!..
- Взамен планомерных исследований, - с укором добавила Мария Сергеевна. - Мы не вправе отвлечься. Слишком неясно. Слишком малоперспективно. Слишком оригинально.
Лоб у Бурова стал влажным, он словно поднимал с земли немыслимую тяжесть.
- Где же вы хотите искать свою субстанцию? - язвительно спросил Овесян.
- В море. На дне. У вулкана, - решительно ответил Буров.
Люда ревниво перехватила восхищенный взгляд, который Елена Кирилловна бросила на Бурова.
- Так-таки на дне? И прямо у вулкана? - переспросил Овесян. - Воду ведрами будете оттуда черпать?
- Нет! Надо опустить на дно целую лабораторию.
Овесян и Веселова-Росова переглянулись, улыбнулись.
Овесян встал, похлопал Бурова по плечу:
- Жаль, жаль, товарищ инженер, что не хотите ко мне на установку идти. Слушай, когда будешь академиком, пожалуйста, не вспоминай работу, за которую тебе кандидата дали, не надо!.. А для гениальности ты вполне безумен.
Буров вытер платком лоб.
- Простите, - сказал он. - Я понимаю это как отстранение от научной работы.
- Научной работой нельзя заниматься против своей воли, - холодно сказала Мария Сергеевна и величественно вышла из отсека.
Овесян пошел следом. У свинцовой стенки он остановился и пытливо посмотрел на Бурова через плечо.
Бурову хотелось наговорить всем резкостей, порвать записи, опрокинуть табурет.
Неожиданно он встретился взглядом с Шаховской.
Нет, она не торжествовала. Она смотрела на него ободряюще, задорно и... ласково.
А Люда с тревогой оглядывала обоих.

Глава пятая
ОБЩЕЕ ДЫХАНИЕ

Сергей Буров еще в детстве, когда жил с родителями в Крыму, любил нырять с открытыми глазами. Удивительный мир под водой! Вокруг как бы плотный воздух, меняющий цвет с глубиной, напоминал то просвечивающую весеннюю листву, то мрак ночи. Там не плаваешь, а вместе с быстрыми чешуйчатыми птицами будто летаешь над колеблющимися лесами, над мягкими бархатными скалами. Вверху играет тенями прозрачное "небо". Его можно пронзить и вынырнуть на поверхность, глотнуть желанного воздуха, на миг увидеть слишком резкие облака, слишком яркое солнце, слишком четкие берега...
Воспоминания детства! Они нахлынули сейчас на Бурова. Он плыл в акваланге, освещая путь лучом прожектора, закрепленного у него на лбу, как зеркальце у врача. Он управлял электрокарой, которая буксировала контейнер с приборами.
Фантасты мечтали о завоевании подводного мира, пересаживали человеку жабры акулы. Ученые пожимали плечами. Новое существо уже не походило бы на человека, должно было бы пропускать через себя бочки воды. Жизнь по-своему осуществила мечту. Не приспособление к природе, а ее подчинение разуму, способному техникой заменить биологические органы. Акваланг позволил человеку спуститься в море и быть таким же легким и свободным, как на его поверхности. И человеку открылись подводные материки! Приспособление его организма казалось безграничным. Смельчаки доказали, что могут опускаться на поразительные глубины.
Буров встал на дно, ухватился за водоросли, выключил подводную электрокару.
А неподалеку от него тоже в водорослях замерла, притаилась тень, напоминая изящное и ловкое в воде тело нерпы. На Бурова смотрели такие же огромные, как у нерпы, глаза, но... это были очки подводной маски, через которые за Буровым тревожно наблюдала его помощница Шаховская.

Так же тревожно следила она за Буровым в Великой яранге, когда после ухода научных руководителей он сел за стол, стал что-то писать, рвал написанное и снова писал.
- Письмо запорожца научным султанам? - спросила Елена Кирилловна.
Буров нахмурился.
- Думаете, что на мне сказывается примат образования над воспитанием?
- Думаю, что главную черту характера в вас воспитали. И вы не отступите из-за ложной обиды и жалкого самолюбия.
Буров ничего не ответил и твердым почерком закончил докладную записку о проведении части опыта по плану Веселовой-Росовой в подводной лаборатории, в которую можно превратить кают-компанию затонувшего ледокола, заполнив ее, как кессон, сжатым воздухом, чтобы вытеснить воду.
Овесян и Веселова-Росова созвали совещание, пригласив на него капитана гидромонитора Терехова и прибывшего для подъема затонувшего корабля начальника экспедиции ЭПРОНа Трощенко. Подводники вызвались помочь физикам. План Бурова приняли.
Буров мог торжествовать, но виду не подал.
Шаховская посматривала на него с лукавой улыбкой. А Люда ревновала ее. Она чувствовала себя такой несчастной. Ее несравненная Елена Кирилловна стала слишком много внимания уделять Бурову, даже вместе с ним возвращалась теперь с работы. А Люда вынуждена была тащиться сзади. В довершение всего она узнала, что ее не берут на дно. Буров с Еленой Кирилловной будут там вдвоем!..
Корабли ЭПРОНа работали в зоне действия подводного вулкана. К ледоколу требовалось подвести понтоны, заполнить воздухом и с их помощью заставить корабль всплыть.
Начальник экспедиции подводников решил вместе с Буровым осмотреть затонувший корабль. Трощенко устраивало, что физик был опытным аквалангистом.
Катер подводников доставил двух смельчаков в район, где затонул ледокол. Извержение вулкана приостановилось, но вода здесь не замерзала и в нескольких местах клокотала, над ее поверхностью клубились тучи пара и дыма.
Спрыгнув с катера в воду, аквалангисты поплыли рядом на небольшой глубине.
Скоро под ними в зеленоватой толще выросла громада затонувшего судна. Они подплыли к ней, потрогали руками скользкий борт, ощупали выступы иллюминаторов и стали подниматься.
В свете прожекторов появилась ажурная тень реллингов.
Эпроновец первым встал на палубу. Буров за ним. Оба стояли, печально опустив головы.
Потом они поплыли над палубой. Ледокол не походил на затонувшее судно. Нигде не было ни ила, ни ракушек, ни рыб, шныряющих меж снастей. Корабль словно попал в густой туман.
Внизу, в коридоре, тумана не было. Прожекторы освещали прозрачную воду. Казалось даже, что ее нет.
Трощенко шел впереди. Над его аквалангом облачком поднимались пузырьки.
Вошли в кают-компанию. Рояль стоял на обычном месте, стол - посередине, но стульев не было. Буров взглянул вверх и увидел, что все они плавают там кверху ножками. Он дотянулся до спинки одного из них и качнул его. Ножки закачались, не задевая за потолок.
Подводники радостно пожали друг другу руки. Они увидели желанное - воздушный мешок под потолком! Помещение годилось для кессона!
Эпроновцы блестяще справились со своей задачей. Они протянули от спасательных кораблей к ледоколу воздушные шланги. По ним в кают-компанию накачали сжатый воздух, вытеснив им воду. В освобожденное от воды помещение из Великой яранги провели электрические кабели различных напряжений, под руководством Бурова перенесли в кессон лабораторное оборудование
Буров отказался от многих добровольцев помощников, он взял с собой только Шаховскую.
Спрыгнув с эпроновского катера, он плыл рядом с ней под водой, вспоминая их первое купание. Чуть отстав, освещая Лену прожектором, он любовался ее уверенными движениями опытного аквалангиста.
В кают-компанию требовалось попадать снизу из трюма через специальное отверстие. Двери же кают-компании были теперь задраены наглухо.
Эпроновец Трощенко плыл впереди физиков, освещая лучом нагромождение ящиков в трюме. Около светлого пятна в потолке он остановился и жестом предложил Бурову вынырнуть здесь.
Буров выбрался сквозь пробитое в палубе отверстие, как из проруби, и ступил на паркетный пол, оставляя на нем мокрые следы. Он протянул руку, помог подняться на паркет и Шаховской. Она выпрямилась, сняла маску и зажмурилась от яркого электрического света.
Казалось странным вынырнуть в роскошной, отделенной дубовыми панелями комнате с роялем, отодвинутым в угол, с лабораторным распределительным щитом, уникальным плазменным ускорителем, доставленным сюда вместо громоздкого синхрофазотрона.
- Ну, вот мы и дома! - объявил Буров.
- Тогда я переоденусь, - сказала Шаховская.
Она отошла к ширме около рояля, где на диване было заботливо приготовлено все необходимое для переодевания.
Через минуту Шаховская появилась уже в легком, облегающем фигуру комбинезоне.
Буров докладывал по телефону Веселовой-Росовой о благополучном прибытии.
- Приступаем к работе, - закончил он.
- Я только подсохну - и обратно, - словно оправдываясь, сказал Трощенко, который сидел на полу, свесив ноги "в прорубь".
Физики сразу же приступили к работе. Трощенко, обхватив мокрое колено руками, наблюдал за ними. Особые это люди!.. Чтобы изучить космические лучи, как альпинисты, поднимаются по кручам в поднебесье, теперь вот опустились на дно...
Потом он простился, напомнив, что в капитанской каюте корабля-спасателя дежурят его эпроновцы - они всегда придут на помощь, и уплыл.
Физики остались одни.

Шаховская открывала в Бурове все новые черты.
Экспериментатор - это не простой ученый-физик, знающий свою область. Помимо научной дерзости, знаний, равняющих его с теоретиками, он еще должен быть инженером, конструктором, изобретателем, не только провести тончайший опыт, продумав его во всех деталях, но и придумать весь арсенал опыта, изобрести неизвестное, иной раз своими руками смастерить никогда не существовавшую аппаратуру, оставив попутно в технике важнейшее изобретение, а для себя всего лишь очередной неудавшийся опыт, который будет забыт.
С яростным весельем набрасывался Буров на работу. Он словно радовался, когда обнаруживал, что чего-то не хватает и надо это делать самому. Он становился за тиски, пилил, резал, Шаховская наматывала катушки, паяла... Ведь им нельзя было выйти в соседнюю лабораторию за любой мелочью.
Понадобились изоляторы. Их не было. Буров посмотрел на потолок, увидел люстру. Поставил стул на стол, забрался на него и снял плафоны. Из них получились великолепные изоляторы.
Шаховской потребовались металлические нити. Буров, не задумываясь, вынул из рояля струны и победно протянул их помощнице. Из этих же струн он сделал нужные им пружины и устроил великолепную пружинную подвеску для особо точного прибора, чтобы на нем не сказывалось дрожание морского дна вблизи действующего вулкана.
- Как вы себя чувствуете в одиночном заключении? - весело спросил он Елену Кирилловну после работы.
- Я бы не сказала, что оно одиночное, - ответила Елена Кирилловна, стеля себе на ночь на диване за ширмой.
Буров располагался в другом конце кают-компании на угловом диване, который был ему явно короток.
- Слушайте, Буров, - послышался из-за ширмы голос Шаховской. - Я бы не поверила, что буду спать с вами в одной каюте... того же самого ледокола...
- Это не каюта... - ответил Буров. - Это полевая палатка. Геологи или саперы в ней задумывались бы о соседстве друг с другом.
- Вы все-таки, Буров... настоящий! - воскликнула Шаховская.
Буров уже спал.

- А вы храпите, - с возмущением сказала она ему наутро.
- Храплю? - весело отозвался Буров. - Значит, вы мало работали вчера, если могли слушать мои ночные концерты.
И на следующий день Буров так вымотал и себя и свою помощницу, что та уже ничего ночью не слышала.
Они не поднимались на поверхность две недели, пока не подготовили эксперимент.
Во время эксперимента Елена Кирилловна надела наушники с микрофоном, как телефонистка, и каждую минуту передавала в Великую ярангу ход опыта. Проводили его под водой двое, но заочно участвовали в нем все научные сотрудники Великой яранги, включая Марию Сергеевну и приехавшего Овесяна.
Эксперимент был проведен. Результат взволновал всех.
Ядерные реакции в затонувшем судне не проходили, как не проходили они под водой в месте, где существовало прежде "Подводное солнце". Таким образом доказывалось, что морская вода и ее примеси не имеют никакого влияния на ход ядерных реакций, влияет что-то другое.

Буров держал в руках фотографию, полученную под водой в камере Вильсона, где оставался след от пролетавших элементарных частиц. Не выпуская ее, он сжал помощницу в объятиях.
- Вы понимаете, что это такое? Понимаете?
- Я понимаю, что вы сломаете мне кости.
- Видите? Какая-то сила поглощает нейтроны, не дает им разлетаться! Они не долетают до соседних атомных ядер, не могут разрушить их.
- Но вы можете. Умоляю, отпустите.
- Это же субстанция!.. Неведомая субстанция. Ее нужно поймать! Это же протовещество!
Буров казался мальчишкой, глаза его горели, волосы растрепаны, он весь словно искрился, как наэлектризованный.

А потом пришлось скучно повторять одно и то же. Веселова-Росова желала удостовериться, требовала дотошных проверок.
Буров поручил повторять опыт Лене.
- Там, где требуется упорство, непогрешимость и дотошность, незаменимы женские руки, - заявил он.
Сам Буров углубился в подготовку сложнейшего эксперимента, который поможет разгадать физическую сущность открытой субстанции. Он хотел проверить, как действуют на нее тяготение, электрическое и магнитное поля.
В Великой яранге волновались, вызывали наверх для доклада и обсуждения результатов, но Буров не хотел об этом и слышать, он должен найти самое главное. Кроме того, организмы "подводных физиков" привыкли к повышенному давлению. Смена давления могла даже вывести их из строя.
И снова "фантазер от науки" предложил неожиданное инженерное решение. Нужно определить "размещение" загадочной субстанции. Он потребовал, чтобы эпроновцы помогли ему путешествовать вместе с ледоколом по дну!..
Буров не знал, как реагировали вверху на его новую безумную, как, наверное, сказал Овесян, затею, он только настаивал, доказывал до хрипоты, требовал.
Трощенко, этот немногословный эпроновец, и капитан ледокола Терехов поддерживали его. Они заверили академика и профессора Веселову-Росову, что ледокол можно передвигать.
Это была необыкновенная операция в практике ЭПРОНа. Подводник, доставив физикам в их подводное заточение продукты, рассказывал, что понтоны скрепляют сейчас с ледоколом, судно приподнимут, и спасательный корабль с помощью стального троса станет буксировать его над дном по желанию физиков.
Буров обнял мокрого водолаза, чуть не задушил его в объятиях, потом, бодро насвистывая, принялся за подготовку задуманного опыта.

Эксперимент повторялся несколько раз по мере передвижения ледокола. Результат получался все тот же. Субстанция равномерно заполняла пространство вокруг подводного вулкана.
Тем временем Бурову удалось уплотнить субстанцию в магнитном поле.
Это уже было великим достижением! На Большой земле физики-теоретики принялись объяснять сделанное открытие, подводя под него математическую базу. Буров не ждал их выводов, он исступленно шел по намеченному пути. Он уже знал, что субстанция имеет физическую сущность, что ее может быть больше, может быть меньше. Он решил, что ее можно перенести, доставить, собрав у самого кратера вулкана.
Елена Кирилловна испугалась. Буров не должен так рисковать! Но Буров не хотел и слышать об излишней осторожности. Он решил, что доставит субстанцию в электромагнитном сосуде, сам отправится с таким сосудом в подводный рейс, поскольку корабль стал бы слитком большой мишенью для вулканических бомб. Шаховской он не позволил сопровождать себя.
Весь вечер он сооружал "электромагнитное хранилище". Лена помогала ему делать обмотку электромагнита, готовить аккумуляторы подводной электрокары, чтобы использовать их для питания электромагнита. Буров, верный себе, приспосабливал для своих целей все, что имел под рукой.
Ночью, приказав Шаховской спать, он облачился в подводный костюм и спустился в отверстие в полу кают-компании. Лена опустила за ним следом подводную электрокару и контейнер с приборами, который соединялся с ней буксирным тросом.
Но Шаховская не осталась в лаборатории. Она не хотела отпустить Бурова одного. Она быстро переоделась и нырнула за ним.
Было очень страшно в темноте трюма. Вынырнув на палубу, она успела заметить свет от прожектора Бурова. Электрокара с контейнером двигалась очень медленно. Лена смогла догнать ее и осторожно следовала за Буровым.
На всякий случай она все-таки сообщила по телефону Трощенко о предпринятом рейде. Эпроновец забеспокоился.

Буров приблизился к подводному кратеру. Вода здесь была совсем непрозрачная, наполненная пузырьками пара. Время от времени воду пронизывали шипящие полосы. Это могли быть только камни.
Буров открыл сосуд. Забулькал выходящий воздух. Сосуд наполнился водой... и субстанцией. Буров включил ток электромагнита. Теперь она никуда не денется!..
Шаховская, затаясь, неотступно следила за Сергеем Андреевичем. Подводный пейзаж изменился. Луч прожектора Бурова уже едва пробивался сквозь белую муть. Внезапно раздался шипящий свист. В грудь Лены ударило волной, вероятно, горячей, и она ринулась к Бурову, около которого на мгновение возник косой белый столб.
Сергей Андреевич словно нагнулся над чем-то и медленно раскачивался. Лена подхватила Бурова и заметила, что его заплечный мешок с аппаратом дыхания сорван. Раскаленный камень, вылетев из подводного жерла вулкана, наверно, не только ранил Бурова, но и лишил его возможности дышать... Если он не был убит, то должен задохнуться.
Лена схватила Бурова, повернула его лицо к себе, осветила прожектором. Сквозь залитое кровью стекло было видно, как рот Сергея Андреевича судорожно ловит воздух.
Она не колебалась. Торопливо сняла свой заплечный аппарат и трясущимися руками стала присоединять его к сохранившемуся шлангу Бурова.
Да, у них будет общее дыхание... Пусть обоим не хватит воздуха, но дышать будут оба... Она знала о подобном случае с космонавтами на Луне. Женщина-космонавтка присоединила свой дыхательный аппарат к костюму другого космонавта, чтобы спасти его. Не в космосе, а под водой Лена повторяла сейчас этот подвиг.
Костюмы двух водолазов оказались скрепленными. Буров был без чувств. Лена, обвязав себя и Бурова буксирным канатом, включила электрокару. Если бы кто-нибудь мог заглянуть к ней под шлем, то увидел бы закушенные губы, сведенные брови, суженные глаза.
Электрокара выносила водолазов из клокочущего ада. Вслед ей, прошивая водяную толщу, летели выброшенные из кратера камни.
Скорее бы добраться до корабля!
Лена старалась не дышать. Воздуху не хватало, в голове мутилось, в висках стучало...
Включенный на самый быстрый ход мотор электрокары не отказал. Электрокара домчала водолазов до корабля. Неуправляемая, она ударилась о борт, скользнула вверх и пошла к реллингам, Последним усилием Лена выключила мотор. Вокруг туман, в голове туман, перед глазами круги...


далее: Часть вторая >>

Александр Казанцев. Льды возвращаются
   Часть вторая
   Часть третья
   КНИГА ВТОРАЯ
   Часть вторая
   Часть третья
   КНИГА ТРЕТЬЯ
   Часть вторая
   Часть третья